Brimstone
University
Добро пожаловать на ролевую!
18+
смешанный мастеринг | эпизоды

Англия, 1886 год. Демоны, дирижабли и лавкрафтовские чудовища

Требуются в игру
1-31

августа

События в мире
В ночь с 19 на 20 Августа в акватории Англии появился "корабль-призрак". Полупустой, с сошедшей с ума командой на борту. Газетчики смакуют страшные подробности.
Китобойные суда в лондонском заливе готовятся к выходу в море. Неспокойно синее море... В воздухе витает запах розмарина и печеных яблок.
Германия и Россия грозят друг другу войной. Ирландцы хотят независимости. В Калькутте туги принесли в жертву Кали очередного губернатора.
29.10
Чем дышит полузатонувший Лондон? О насущных проблемах, вам расскажут газеты, о скрытых - ваше собственное любопытство.
04.10
У нас стартовал новый квест, к участию приглашаются все желающие.

Brimstone

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Brimstone » Недоигранные эпизоды » Хранить твой спокойный сон.


Хранить твой спокойный сон.

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

https://pp.userapi.com/c638620/v638620731/54a36/hXGWlKdinac.jpg

Alan Moore; James Stout
Разные места и разные дни.
С 30 мая до 5 июня 1885.

Нежный Париж скоро ляжет у ваших ног,
Франция чинно поднимет за вас фужер.
Я наблюдаю вас, словно смотрю кино,
И постепенно влюбляюсь в его сюжет.©

Никогда не стоит быть уверенным в чем-либо окончательно. Мир преподносит свои сюрпризы.
Итак. Конец весны, начало лета...

Отредактировано James Stout (6 июля, 2017г. 23:28:36)

+2

2

Танец суетливых движений все никак не прекращался, а пальцы порхали над верстаком, касаясь тонких стебельков и хрупких лепестков, цепляя и отправляя в кармашек; цепляя и отправляя, цепляя и отправляя. Укладывая их бережно и суетливо вместе с тем, Алан старался не повредить хрупкие и эфемерные части гербария. Стопка за стопкой, кучка за кучкой, - он работал не покладая рук, и утомился изрядно. А между тем, по левую от мужчины руку возвышалась внушительная стопка не разобранных архивных коллекций, которые отчаянно нуждались в классификации. Столь отчаянно, что уже вчера, о чем и уведомил аспиранта его любимейший профессор Кингсли.
Блуждая взором между перемешавшихся соцветий и лепестков, кистей и гроздьев, корешков и плодоножек, он погружался туда, где не ожидало ничего, и где ничего ему не обещало отдохновения или азартных игр. Не случится ни открытия, ни радостного Оха, если он закончит эту папку и выйдет живым из этого боя. Если зашнурует её и упрячет в пронумерованный пакет, пригвоздит старшим номером, а затем примется за другую, шероховатой кожи и тонкого шнура, папку. Эти пакеты бессмысленной чередой тяготели и выстраивались стеною, ограждая от вешнего Солнца и непринужденного гомона посетителей Оранжереи, которые в этот час между полуденным жаром и сумеречной прохладой бывали многочисленны, разношерстны и не менее интересны, чем экспонаты, представленные здесь. Припечатав тяжким вздохом пакет под номером четыреста пять, Алан поднялся из-за стола и, прихватив с собой дорожную сумку, юркнул прочь из каморки, под стеклянные своды Сада, оставляя в этой маленькой, опустевшей и мгновенно затихшей каморке канцелярщину, тщету и злосчастные пакеты, имя коим легион. И сосчитать кои нет ни силы, ни власти у простого смертного.
Какая-то дама в лисьей шкуре обронила зонтик, при этом жеманно вздернула тоненькую ладошку ко рту. А вот молодой господин надменного вида роняет свои тяжеловесные, но лишь с виду, слова перед работником Сада. И что, скажите на милость, за манера облачаться в эти жаркие и пыльные шкуры, меха, когда Светило, отражаясь и ломаясь своими лучиками, дробясь на множество бликов, блистает в безоблачном небе…
- Да под ноги-то глядите, любезнейший! – Хлестнули по ушам визгливые нотки. Алан, засмотревшись на сверкающие витражи, круто развернулся, хватаясь за локоть. А ну ка ж, вписался аккурат в толпу мерзких хорьков, чьи-то детишки, разодетые и с чрезвычайно гадскими лицами. Тьфу! Мужчина проводил взглядом компанию ублюдков и хотел уже было направиться прямо и направо, к главному выходу из Сада, как вдруг напоролся взглядом на незабвенного профессора Кингсли. Благообразный старичок, тощий, будто бы трость и с большой ушастой головой, задумчиво разглядывал коварные кувшины тропического Непентеса, покручивая в пальцах искомканный платок. Та-ак, если двигаться незаметно и скрыться в тени вон той пальмы…
- Алан! Как кстати вы здесь оказались, - высморкался мужчина, - А я вот, извольте знать, направляюсь в служебные помещения. Как продвигается систематизация, надеюсь, плодотворно? – Ах, каков жук. Профессор окинул пытливым прищуром отнюдь не добрых глаз своего подопечного.
- Весьма неплохо, сэр. Я… Работаю над редкими видами. Осталась самая малость, - неловко шагнув к мэтру, господин Мур пытался найти применение своим рукам и глазам, - Вот, кстати, Непентес! Вчерашним днем мы с Еленой занимались выделением сока…
Послышался гомон и чьи-то крики. Взгляд сам-собой метнулся в гущу лисиц и песцов, зонтиков и шляпок, а на полу, между тем, распласталось чье-то тело… Профессор оказался невозмутим. Прокашляв нечто невразумительно вопросительное, Алан направился через толпу, усердно работая локтями и распихивая вспотевших джентльменов и взмокших девиц.
- Дайте воздух! Да разойдитесь же, я работник Оранжереи! Что происходит?!

+2

3

Теплый свет струился сквозь стекло, в воздухе, если приглядеться, порхали ворохи пылинок. Люди ходили от угла к углу, дамы, трогательно поджимая губы, бессмысленно взирали на растения, но больше оглядывались вокруг себя, презрительно хмурясь, мужчины важно оглядывали растения с лицами знатоков, но их беглые взгляды то и дело перебегали на фигуры девушек, плотно укутанных в различное дорогое тряпье.
Джеймс шел, весело улыбаясь и почти не смотря вокруг, перекидываясь фразами с Тэрри и Чарльзом. Тэрри рассказывал что-то о своей сварливой жене и попутно успевал затрагивать тему убийства Хусто Руффино Барриосто. Как у него это выходило — неизвестно. Джеймс слушал его лишь иногда, старательно строя беспечное лицо и кивком головы здороваясь со знакомыми, мимо которых они проходили. Чарльз же всю дорогу шел молча, что не удивительно. Его честная, почти без помарок репутация джентльмена высокого круга могла быть омрачена нездоровым пристрастием к наркотику. Его жена Маргарет еще утром сделала Чарльзу строгий выговор, чем тот был серьезно опечален. Зная о слабохарактерности Чарльза, Тэрри и Джеймс подшучивали над ним целое утро, отчего тот сделался еще более мрачным и насупленным. Он, злобно сверкая маленькими глазенками, предложил им закурить пару своих волшебных свертков высшего качества, и они легкомысленно согласились.
Сейчас настроение Джеймса становилось все более жизнерадостным. У него слегка кружилась голова, в легких и вокруг витал сладковатый привкус то ли цветов, то ли того самого чарующего дыма, яркие краски цветов расплывались по диагонали и впереди он видел розовые меха и черные стебли. Это его не сильно пугало, наоборот, весь мир приобрел гармонию, которой ему так недоставало, и слова Тэрри казались теперь верхом всякой мысли. Все было правильно.
Они остановились у замысловатого куста, который, видимо, еще не успел зацвести или вовсе никогда этого не делал. Тэрри приложил руку с белоснежным платком к виску, на пару секунд зажмурился, но его лицо, стоило признать, знатно побледнело. Джеймс вновь окрестил все гармонией окружающего мира и решил со следующей недели уйти в буддисты, чтобы практиковать полеты сознания. Тэрри произнес нечто вразумительное и резко повернул голову к Чальзу, но тот странным образом не откликнулся на зов и продолжил бессмысленно пялится на растение. Товарищ еще пытался его расшевелить, да с таким усердием, что его белоснежный платок, неаккуратно сунутый в нагрудный карман, упал. Джеймс смотрел издалека и хмурился, его мучило плохое предчувствие, хотя сознание из самых глубин размытого здравомыслия подсказывало, что грядет нечто плохое, и что что-то тут не так. Тревожность витала, как надоедливая пчела, стремясь укусить, но Стаут лениво отмахивался, нахмурившись. В мысли как-то незаметно пробрался образ взволнованной мадам с мехом на тощих плечиках, фантазия угодливо рисовала совсем фантастические образы, которые были неприятны Джеймсу и которые он пытался убрать. К тому же эта дама, кажется, давно ушла? Минут пять назад. Да нет, неужели она только что стояла тут?
Проведя рукой по лбу, Роберт будто вынырнул из воды и увидел знатное кораблекрушение. Прямо на пол, под блеск упругих мясистых листов и пятна света, разбросанные под ногами, падал Чарльз. Картинка была настолько сюрреалистичной, что виконт отвел взгляд, но когда вернулся, понял, что да, Чарльз упал, и это не просто игра воображения. Люди вокруг подняли панику, в голове Стаута заколыхались волны, свет стал слишком ярким, а шума слишком много. Тревожность подобралась ближе с победным укусом, и в этот момент лорда знатно пробрало. Он вздрогнул, отходя к стене и опираясь о нее спиной, чтобы в панике люди не заметили его головокружения. Мир плыл вверх и вниз, и эта качка напомнила ему путешествия на корабле с отцом. Куда они тогда плыли? Джеймс отогнал ненужные воспоминания и довольно уверено шагнул к толпе, мысли приобретали ясность, неприятно болела голова. Чарльз, явно без сознания, лежал, почти театрально откинув одну руку в сторону. На него лились лучи света и стебли причудливо дополняли картину, что Джеймсу нравилось, но вида он не подал.
Тут же в толпу волнующихся и охающих людей пробрался работник оранжереи. Джеймс обернулся, окинул его презрительным взглядом и поискал глазами Тэрри. Тэрри не было.
— Воды, пожалуйста, человеку плохо, — Стаут говорил достаточно громко, чтобы толпа, смотря на него и отступая, удалилась в поиски воды и обсуждение с громкими дискуссиями. — А вы, молодой человек, позовите врача. Не хватало еще, чтобы столь уважаемый господин скончался в стенах вашего обиталища.

+1

4

- Да отойдите вы, в самом-то деле! – Алан злобно отпихнул джентльмена в клетчатом пиджаке и котелке со следами угольной пыли. Зацепившись за эту незначительную деталь, он пристально окинул взором облик незнакомца… Старенький пиджак, взятые грязью и пятнами слизи брюки, и что уж совсем показательно – разбитая обувка. Что забыл этот юркий человечек здесь? Пришел ли он насладиться причудливыми извивами лиан, или же проворачивает темные делишки в стенах Альма Матер? Этого Алан знать не мог, но отвлекаться было совершенно недопустимо. Из пространных раздумий мужчину выволок жесткий командирский голосок разодетого щегла, который, судя по всему, являлся товарищем возлежащему на плитах Оранжереи телу.
- Человеку плохо… Воды, да, воды. Профессор! – Алан опустился подле лежащего и дышащего через раз, прижав два пальца к артерии. Раз, раз, раз. Едва ощутимо, но в пределах нормы! А кожа теплая и вовсе не ледяная, вот только мокрая и липкая, будто лист пергамента для запекания. И синеет она стремительно…
- Да-да? Ну-с, что тут у нас, неужели помер? – Профессор Кингсли отрисовался точеной фигуркой за плечом аспиранта, невозмутимо перебирая платок и то и дело покашливая и шмыгая носом. Этот человек частенько пугал Алана своей каменной непрошибаемостью, вкрадчивой и тоскливой пустотой во взгляде, в словах, в движениях рук. Этот человек имеет дела с Посольством, как говорят слухи. Этот человек обладает огромным весом в профессорском сообществе Колледжа Уроборос. И он совершенно спокоен! А значит, не мельтеши, юноша, ибо не произошло совершенно ничего из ряда вон. Наверное.
- Профессор, нужно позвать врача. Он дышит, пульс в пределах нормы, я никак не пойму, что произошло, - Алан задрал голову и уставился на незнакомца уже другого вида и сорта. Именно он раздавал здесь команды и требовал воды. – Не хватало ещё, чтобы помер?! Вы истинный джентльмен, сэр, если можете так невозмутимо себя держать, - ядовито прокаркал мужчина, - В стенах нашего обиталища трупы не обыденное дело. Врач уже…. В пути.
Тень профессора больше не заслоняла редеющие сполохи Солнца. Алан понадеялся на расторопность куратора и на то, что помощь прибудет к сроку. Иначе будет очень нехорошая оказия. Постепенно в уме его наполнялись краскою картины совсем не радостные и совершенно пугающие. Это и вправду умирающий, больной человек. Он и вправду распластался на холодных плитах Оранжереи. Совершенно правдиво также и то, что Алан ощупывает грудную клетку пострадавшего, освобожденную от одежды. Что он искал? Следы удара, травмы? Внезапное осознание схватило аспиранта за вороток и потянуло ближе к пострадавшему…. Этот запах. Легкий, сладковатый и вместе с тем немыслимо горький, остающийся вязкой слюной на языке; терпкий, будто бы запах тех самых коварных кувшинчиков Непентеса. Отталкивающий, при ближайшем рассмотрении, как гниловатая одурь Раффлезии. Дело приобретало смысл, а факты заняли положенные места. Суду все ясно.
Алан отпустил воротник мужчины, синие губы которого с натугою втягивали воздух. Бесцеремонно, невзирая на протестные хмыканья наблюдателей, мужчина оттянул веко пострадавшего и убедился в совершенной окаменелости узкого, будто угольная точка, зрачка.
Спохватившись и осознав ещё одну наиважнейшую деталь, господин Мур поднял взгляд на самопровозглашенного командира. Он ежесекундно облизывает губы, а покрасневшая каемка его век выдает отнюдь не тревогу за друга. Алан вскочил и будто бы невзначай подался к джентльмену, втягивая ноздрями воздух. Дело наполнялось смыслом, как кувшин наполняется брызжущим соком винных ягод, а факты прочно умостились на положенных им местах. Суду все предельно ясно.
- Мы можем поговорить? – Алан цепко обхватил локоть незнакомца, увлекая того под желтеющие кисти Кассии, свисающие золотыми гроздьями с раскидистых ветвей. – Как давно ваш товарищ употребляем этот дурман? Вы ведь тоже… Вы ведь совершенно в курсе? Я вижу, что в курсе!
Стремительный взгляд за правое плечо, где гомон вдруг раздался особенно сильно. Качающаяся голова, взятая пушком седых волос в окружении других профессоров и стайки аспирантов. Они обязательно узнают. И что с того? Однако, редкий наркотик – огромная ценность. Где достать его, где взять?! Так, чтобы не попасться. Очевидно, духи благосклонны к исследователю ядов и отравляющих веществ, раз послали такую случайную встречу.
- Вы ведь понимаете, что такими вещами репутация может быть безнадежно испорчена? – Вкрадчивый полушепот Алана, казалось, стал последней каплей.

+2

5

Возмущение, захлестнувшее Джеймса, было отчасти справедливым и взбодрило его еще сильнее. Некто бесцеремонно хватал его и куда-то тащил, отчего и без того больная голова начинала вырисовывать перед очами темные пятна, а воздух с пряным ароматом стал невыносимо душным.
Ему было не очень важно то, что произойдет с Чарльзом. Он никогда не отличался умом или остроумием, не писал великих поэм и не открывал новые страны, так что о нем вряд ли кто-то огорчится. Напротив, Маргарет, отпраздновав похороны, сразу кинется в объятия к своему любовнику, о котором, кажется, знали все, кроме мужа. Джеймс совершенно не понимал, как это он ничего не подозревает, когда все столь явно и неопровержимо, но, как он думал, Чарльз попал в злую ловушку высшего света, в котором его давным давно прозвали дурачком и не обращали сильного внимания. Маргарет, не желая мириться с дурной репутацией мужа, сама же укрепила его образ, найдя себе не очень богатого, но резвого кавалера, который мгновенно сделался уважаемым человеком.
С чем было связано пристрастие Чарльза? Виконт не мог сказать точно. Он знал его достаточно давно, тогда еще Чарльз Миллс был обычным мальчиком, будущим наследником, чуть старше самого Джеймса. Они встретились на приеме, куда обоих привели их отцы. Как понял Стаут, жизнь Миллса пошла под откос после женитьбы на властной Маргарет, которая тут же прибрала к рукам его состояние и жизнь. Чарльз, являясь слабым и податливым человеком, терпел, возможно, тогда и решил разнообразить бытие дурманом.
Лорд тяжело вздохнул, презрительно смотря на работника оранжереи, который не посчитал своим долгом представиться, зато уже вовсю толкал нелепые слова, похожие на угрозы. Очень подозрительно похожие.
— Это не ваше дело, — Стаут резко выдернул руку и поправил пиджак, отряхивая его от рук незнакомца. — Вы ведете себя ужасно. Вы — работник этой оранжереи, если я не ошибаюсь? Так извольте сообщить в соответствующие инстанции и не лезьте не в свое дело.
Джеймс отступил на шаг, собираясь уйти, но шепот остановил его. Он замер, ощущая, как челюсть сама собой злобно сжалась.
— Послушай меня, — виконт, оглядевшись и не заметив к себе лишнего внимания, стал угрожающе надвигаться на шантажиста, бесцеремонно толкнув его в грудь. — Если ты хоть попытаешься сделать что-нибудь, я объявлю всем, что ты клевещешь на меня, и это подтвердит мой второй друг, который был здесь. Он занимает столь же высокое положение, и нам ничего не стоит оставить тебя без твоих цветочков и выгнать на улицу. Не поймешь — в тюрьму или сточную канаву. Поэтому закрой свой рот и выполняй обязанности. Ты все хорошо понял, а? Если ты хотя бы знаешь, кто я, я жду тебя у своего дома завтра вечером, где ты публично извинишься перед Чарльзом, — он кивнул в сторону Миллса, который, под общую помощь толпы, поднимался на ноги, — И мной. Я пообщаюсь с работниками и узнаю твое имя, не сомневайся.

+1

6

Алан хмыкнул, растягивая губы в улыбке. Под раскидистыми и цветущими золотом ветвями стало темно и сыро, Оранжерея, наполненная шепотом и ропотом толпы; благоухающая и смердящая фимиамом множества растений и пунцовых, алых, сизых цветков больше не искрилась стеклянными гранями витражей от ниспадающих лучей светила. Деньки, когда можно было понежиться под лучами Солнца в городе были столь редки, как и по настоящему интересные гости, а потому каждый из них Алан встречал с поистине радостным трепетом. Казалось, будто бы совершенно никто не заметил этой перемены, чудесной метаморфозы, что случилась со светом, а значит, и со всем, что он выделяет из тьмы. Все были увлечены приведением в чувство горе-курителя, а его дружок, между тем, обнажил клыки и не на шутку позабавил Алана. Если бы этот напыщенный индюк знал, сколь часты и несыщенны бывают стычки между молодым исследователем и раздутыми от важности подопечными Брасс Холла, которые также, как и этот, бросались угрозами и именами... Но не стоило раздувать искру, ибо из искры может родится пожар. Алан подался вперед и, отгораживая собою скандалиста в костюме от толпы лекарей и зевак, проговорил:
- Сделать что-нибудь?! Помилуйте меня, господин, я лишь стараюсь помочь вам и вашему другу. Именно я вызвал лекаря, именно я никому не скажу о ваших... Развлечениях, - ужимки и улыбки сползли с лица Алана, - Именно я, господин мой, могу постараться не допустить того, чтобы за пределы этого места просочились слухи об этом инциденте. Вы ведь знаете, как дамочки приукрашивают? Ох и приукрашивают... А извиняться мне не за что, ведь и разговора этого - не было. Ведь если он был, то поползут слухи, не так ли? А слухи губят репутацию ещё сильнее, нежели авторитетные мнения скромных слуг медицины.
Мужчина шутливо поклонился не в меру вспыльчивому джентльмену, что, впрочем, можно списать на воздействие наркотика. А затем проговорил совсем уж неразборчиво:
- Я всегда к вашим услугам. И я по прежнему буду рад получить доступ к образцам. Я постараюсь сделать все, чтобы эта пустяковая история не пошла по языкам!
Развернувшись, господин Мур стремительным шагом направился к месту событий. Между тем, в Оранжерее потемнело, а цвета обострились своею теплотой, насыщенностью и остротой углов. Профессор Кингсли переговаривался с одним из аспирантов. До слуха Алана донеслись лишь обрывки, но обрывки эти были исключительно технического свойства, да и потом, - любитель дурмана уже стоял на ногах, пусть и достаточно шатко. Однако, не удержавшись, он упал на подкосившихся коленях. Бдительные медики подхватили пострадавшего, не дав тому повторно поприветствовать мордой каменный пол.
- Профессор! Профессор Кингсли! Господин Ливингстон, господин Блэк, - Алан нарочито поклонился мэтрам медицины, - Быть может, следует предоставить пострадавшему место в лазарете? Мне кажется, это необходимо, сэр.
По глазам прочесть, зачастую, можно многое. Наставник господина Мура умел читать не только по глазам, но и, казалось, по неведомым простому населению города знакам в лице и движениях рук. Проницательный и злой, колючий, будто льдинки, взгляд Кингсли обежал фигуру Алана, а затем метнулся тому за спину, обшарив бесцеремонно фигуру задиристого аристократа.
- О, мой мальчик, разумеется. Мы можем организовать господину надлежащий уход, - скупой жест руки с зажатым в кулаке платком в сторону шатающегося мужчины, - Он совершенно не в себе. Господа! Госпитализировать.

+1

7

На саркастические выпады работника Джеймс старался не отвечать, сверля гордым взглядом профессора и всех очевидцев. Он подумал, что женушка этого наркомана точно убьет его, и лучше бы он сдох здесь и сейчас, но бедолага упрямо вставал на ноги, хоть первые несколько попыток и были неудачными.
Он вышел к господам из тени следом, гордо держа спину и презрительно оглядывая всех и каждого, остановив особенный взгляд на раскланивающемся работнике. Он важно подошел к профессору, чувствуя себя просто прекрасно, и пожал протянутую руку, ощутив легкий укол в кончики пальцев, будто бы током. Джеймс замер, его глаза резко померкли, а профессор как-то неестественно быстро бросил его руку и отступил на шаг. Стаут еле-еле прикусил язык, чтобы не выпалить все то, что он сейчас видел, как это происходило с ним обычно.
А он видел чахнувшую жену, которая сегодня утром («да, да, стояла такая же погода, как сегодня утром») выронила ложку. Он чувствовал безысходность и тоску («моя жена умирает. Точнее, его жена умирает»), которая забирала все живое на своем пути, унося смысл в бездну и пучины безумия и страха («она больна, она мертва. Нет, ее рассудок мертв»).
Тяжело вздохнув и поправляя пиджак, виконт достал часы и внимательно взглянул на них, чтобы сместить взгляд с бледного профессора, который явно испытывал к нему еще большую неприязнь, чем до рукопожатия.
— Я хотел узнать, — вежливо начал лорд, пряча часы во внутренний карман пиджака, — Как зовут этого молодого человека? — Он кивнул на наглеца, попутно одарив его презрительным взглядом. — Мне хотелось бы поблагодарить его за проявленную отвагу.
Профессор поджал губы, Стаут отлично видел это вблизи, но его лицо тут же приняло героический непринужденный вид.
— Его зовут Алан Мур.
Джеймс внимательно взглянул на него долгим, многозначительным взглядом. Профессор ответил тем же, как и все, и в этот миг Стаут понял, что, опять же, как и все, этот человек больше не позволит ему касаться себя и никогда не протянет руку при встрече.
Больного повели чуть ли не в королевском сопровождении. Толпа любопытных шла следом, как конвой, и Джеймсу тоже пришлось идти, потому что ему еще надо было отыскать затерявшегося приятеля.
Толпа сместилась так, что Джеймс оказался позади Алана, сверля взглядом его спину и обдумывая план мести. Наркотик то отступал на задний план, то вновь давал о себе знать, но в целом мир приобрел характерные черты.
В какой-то момент, решив снова утвердить свои власть и угрозы, Стаут неосторожно и грубо схватил Алана за плечо, разворачивая к себе и так некстати задевая кожу шеи. На этот раз видение было быстрым и смутным. Темнота («какие яркие краски»), двое людей («сколько путаницы»)…
— Его звали… На К? Клаус? Крис?.. — шепот был почти непроизвольным, — И ты был не против… Тобой двигала корысть…
Он тихо рассмеялся, прижимаясь к работнику сзади и выдыхая слова на самое ухо. Его фантазия играла на полученных образах, как на скрипке, и эта мелодия, в совокупности, становилась все более приятной и манящей альтернативой.
Резко отстранившись, Джеймс дернул Алана за руку, в то время как толпа потоком уходила далеко вперед. Первая попавшаяся дверь, комната, оказавшаяся так удачно пуста и так близко. Стаут почти не осматривался, резко прижав Мура к  стене и торопливо прикрывая дверь. Его глаза лихорадочно блестели, руки блуждали по одежде, и он все сильнее и требовательнее вжимал мужчину в стену.
— Ты сам в этом виноват, — тихо проговорил виконт. - Правда, Алан?

+1

8

Взгляд метнулся вслед уходящей процессии, силясь зацепиться за спины и фигуры, за шляпки в перьях и тросточки молодых господ, а цепкий захват не отпускал, он увлекал назад, не давая возможности вывернуться. На мгновение свет померк, а краски Оранжереи потускнели, выцветая и расползаясь пятнами. Чье-то касание, отнюдь не человеческое, хладное и отторгающее, проникло в память Алана, вытаскивая наружу копошащийся клубок мыслей и образов. Вот Клаус, юный исследователь и вдохновленный изобретатель сдавливает пальцами горло, упираясь коленом промеж ног и что-то неразборчиво шепча; вот тусклая, надтреснутая и скрипящая конторка бьется о стену под трясущимся телом Алана... Эти образы вспыхнули перед глазами мужчины, заслоняя витражи и галереи, зеленые коридоры и яркие сполохи цветов. Это было какое-то колдовство, наваждение, сопротивляться которому оказалось чрезвычайно трудно. Шумно выдохнув, он ошалело уставился перед собой, не поспевая за ходом разворачивающейся картины при непосредственном его участии. Этот человек, джентльмен вспыльчивого нрава, захлопнул дверь и вдавил его в стену - он знает! Откуда он может знать? Может быть, он знает и про доктора Уокера?! Жарким дыханием он касался шеи господина Мура, лишь укрепляя ментальный их контакт и вовлекая взбудораженный разум Алана в собственные трясины и воспоминания. Стены поплыли, а ненавистные пронумерованные пакеты, сваленные стопкой, расползлись на нити и неявные очертания. Это его рабочая каморка. Его собственная рабочая каморка... Алан шумно выдохнул, обхватывая этого человека руками за талию и прижимая к себе. Разум его свился тугой пружиной и распрямился, нанизывая на свои грани ощущения и воспоминания незнакомца. Будучи превосходным спиритуалистом, Алан встретил эту дурманящую волну стоически, но никогда раньше он не ощущал столь мощного эмпатического контакта. Чем было вызвано такое будоражащее желание? Наркотик, конечно же, опьянение и дурман передались и ему, проникая в ноздри фимиамом, окутывая и кусая жаром, извлекая из мутных глубин памяти облик Клауса, многие другие лица и жесты. Подавшись вперед, Алан впился губами в шею человека размытых очертаний и провел по ней языком, нечленораздельно шипя и проговаривая вслух имя совсем другое. Внутри нарастало желание, которое лишь подзуживалось и подгонялось так некстати проклюнувшимся бурным и гневным трансом. Будучи превосходным спиритуалистом, Алан потерял всякий над собою контроль.

+1

9

Внимание металось от стены до стены, холод отступал назад, а жар окутывал с ног до головы невесомой дымкой. Джеймс с удивлением замер, смотря в одну точку, где пару секунд назад была чужая голова, которая теперь так плавно склонялась к его шее. Он ожидал получить отпор и сопротивление, а вышло совсем наоборот…
Его руки легко скользнули по рубашке, пальцы очертили выступы пуговиц, останавливаясь у ремня. Он подался вперед, касаясь щекой его уха, неосознанно опуская плечо вниз, чтобы оголить шею.
Галстук душил, а перед глазами мелькали гаснувшие образы. Стаут слышал чужое дыхание, чужое имя, чувствовал чужие губы. В его голове все переплелось, но это чувство чужого не покидало.
Пуговицы поддавались легко. Его рука осторожно и тут же властно скользнула по телу, касаясь ребер, он наклонился и прикусил кожу у уха.
Ему совершенно не хотелось доставлять этому наглецу удовольствие, он всего лишь хотел унизить его, и вот сейчас, отстранившись, внимательно изучал мерцающие в полумраке глаза, расстегнутую одежду. Ему понравилось. Желание унизить уступило желанию обладать, но виконт понимал, что вместо него Алан видит иного человека. К его удивлению, это начинало раздражать, и, наклонившись и грубо толкнув Мура за плечо в стену, Джеймс укусил работника оранжереи за шею, сжав челюсти так, что на коже осталась красноватая отметина. Руки продолжили бессмысленно и как-то совсем случайно изучать податливое тело.
Удивительным образом лорд забывал, что в этом здании много посторонних людей, что он не знает, что это за помещение, что он не уверен в его безопасности и что это сильно омрачит его репутацию в случае, если хоть кто-нибудь решит зайти.
Наконец он вновь отстранился, но этот раз был значительно короче. Его пальцы сжали подбородок Алана и он, усмехнувшись, подался вперед, требовательно и с каким-то остервенение целуя его в губы, сталкиваясь зубами, глухо рыча, все сильнее вжимая в стену.
Где-то недалеко раздались шаги и голоса. Кто-то ходил прямо за дверью, кажется, что совсем рядом, и опасность плавно подстегивала разыгравшиеся чувства и воображение. За окном зашло солнце, в комнате стало еще темнее, и лишь тусклый серый свет освещал отдельные черты предметов и тел, делая изображение почти сюрреалистичным.
На мгновение, ничтожное и тут же растаявшее в трясине мыслей, Джеймс подумал, что этот наглец ужасно красив в это расстегнутой рубашке, с этим блеском в глазах и темнотой, которая плавно ложилась на его изгибы, создавая чарующий загадочный образ. Стаут смотрел на него с немым восторгом ничтожные секунды, а его пальцы вдруг сами собой замерли, но наваждение исчезло, возможно, оставшись почти незамеченным.

+1

10

Вожделение густой поволокою оплетало руки, ноги, проникало через ноздри внутрь, опаляя рот и перехватывая дыхание, затрудняя движения и сковывая, но то была скованность особого свойства, граничащая скорее с неловкостью и опрометчивой быстротой внезапно ослепшего человека, в остальном же Алан отдавался страсти, так внезапно нахлынувшей на него, оставив позади и всякие намерения, и здравый смысл. Рассудочность угасала под порывистым и хриплым дыханием мужчины, который на манер течной суки прижимался пахом к едва знакомому человеку и обшаривал руками его тело, цепляясь за одежду.
Он впился в губы Алана, скользя во рту языком, с таким остервенением, будто бы и вправду то было заурядное изнасилование, хотя и лишь отдаленно на него похожее, ибо сам Алан не сопротивлялся. Кажется, сопротивляться полагается вовсе иначе, при этом не следует подаваться задом вперед, толкаясь в пах, не следует, постанывая, кусать чужие губы. Оторвавшись и с шумом сглотнув, господин Мур уставился мутным взором на искусителя, заразившего его туманною страстью. Облизнувшись, Алан принялся стаскивать рубаху... Оставшись без неё, мужчина почувствовал новый виток спирали, новую волну страсти, поднимавшуюся изнутри. Собственная похотливость, присущая Алану, отзывалась на манящие мелодии чужих видений, мелькавших перед глазами. Одной рукою мужчина обвил незнакомца за талию, а пальцем другой руки провел по щеке, по губам, приближаясь лицом и впиваясь в них, страстно целуя. Текучим движеньем свободной руки Мур исследовал чужое тело, касаясь горячей груди, живота. Блуждая по телу, ладонь наткнулась на ремень и, на мгновенье застыв, скользнула под ткань, обхватывая чужой член, горячий и влажный. Утратив над собою всякую власть, господин Мур двинулся губами вниз, к подбородку, покрывая затем поцелуями бархатистую кожу шею... Как вдруг незримая струна лопнула и сорвалась, а трубы грянули басом, возносясь до фальцета. Неузнаваемого и незнакомого сейчас.
- Эээ... Алан?! Я... Что здесь происходит?
Дернувшись, как от удара под дых, мужчина тупо уставился на фигуру, застывшую у двери. Распахнутой настежь двери. Клаус явился крайне не вовремя. Задал сразу две идиотских вопроса, что было, впрочем, неважным. Важным было то, что аспирант Колледжа Уроборос в подсобном помещении Оранжереи, ухватившись за чужой член, предавался развлечениям приватного характера. Выдернув руку из штанов своего любовника, Алан выпрямился, натягивая рубаху. Если в течение ближайших секунд крыша Оранжереи не обрушится от падения метеора, ему придется открыть рот и издать нечто вразумительное. К этому он был не готов.

+1

11

Инициативность почти незнакомого человека удивляла все больше и больше, руки Джеймса плавно легли на чужую поясницу и он стал прижимать Алана не к стене, а к себе. Было в этом что-то ужасное, хотя если бы это было изнасилование, все было бы порядком лучше, Стаут это знал, но в ответах на внезапные ласки чувствовалось нечто противоестественное, а голове иногда вспыхивал вопрос «почему?».
Виконт смотрел на него все более завороженно, все более туманно, его движения становились все более осторожными, руки уже не лапали, а начинали аккуратно ласкать обнаженную горячую кожу.
Его глаза поймали взгляд Алана, и лорд снова замер, еле заметно ухмыляясь и пытаясь рассмотреть хотя бы несколько деталей в этом полумраке, окутывающем тела. Он охотно ответил на поцелуй, приближаясь ближе, кусая за губы, прикрывая глаза и обнимая Мура, беспорядочно водя руками по ребрам.
В его глазах мелькнуло легчайшее удивление, когда незнакомец так нагло залез рукой ему в штаны. Он уже не знал, во что это превращается, но ему нравилось, алогичная и пылкая страсть накатывала, напрочь лишая возможности думать и дышать. Он тяжело вздохнул, проводя рукой от лопаток вниз, но…
Мрак рассеялся, и в комнату пролился яркий свет. На полу вырисовывалась тень, в смешавшийся теплый воздух проник холод. Джеймс прищурился, его лицо тут же приобрело оттенок недовольства и злости.
Нарушитель покоя, видимо, знал Алана, и постепенно Джеймс, деловито поправляя пиджак и ремень с видом абсолютной невозмутимости, начинал угадывать в нем черты человека из видения. Обернувшись к несостоявшемуся любовнику, Джеймс осознал, что ситуация безнадежно испорчена, и ему даже стало жаль.
Облизнув пересохшие губы и выйдя вперед, заслоняя собой Мура, виконт откровенно усмехнулся и нарочито гордо выпрямился. Его мало волновал этот стоящий перед ним человек, но расхлебывать ситуацию как-то надо было.
— Уважаемый, — начал он, но его голос оказался неприлично хриплым. — Уважаемый, — повторился Стаут, выравнивая тон, — Я понимаю, вы шокированы…
Как обычно делают все политики, Джеймс решил сначала проявить понимание и эмпатию к публике, показывая личное участие. И ведь что удивительно — с людьми это всегда работает, будто бы они не понимают, что виновник торжества стоит перед ними и он же им сострадает.
— Но уверяю вас, — лорд старательно подбирал слова, на ходу придумывая план. Наконец его глаза злобно блеснули, а голос угрожающе понизился. — Если скажешь хоть слово о том, что здесь произошло, я передам привет твоей сестре или матери одним непогожим вечером, Клаус, — знание имени стало неплохим козырем, показывая, будто бы Джеймс и правда знает об этом человеке хоть что-то, чем можно шантажировать. — Или тебе.
Не оборачиваясь, виконт взглянул на часы и прошествовал мимо, выходя под яркие лучи оранжереи.
Всю дорогу он старался не думать об случившемся и зарекся не приходить в это отвратительное место никогда. Внутри росло чувство озлобленности и неудовлетворенности, настроение стремительно портилось, как и погода. И с первым и с последним в Лондоне бывают серьезные проблемы.

+1

12

Угрожает! Да ещё делает это столь буднично, будто бы ничего и не случилось. Ухватившись рукою за дверной косяк, Алан тяжело дышал, стараясь не смотреть на коллегу, так не вовремя ворвавшегося в подсобку. Или вовремя? Трудно было сказать, откуда взялась эта необъяснимая волна вожделения и более того, куда она подевалась. Схлынула, будто морская вода с отливом, оставляя лишь влажные камни, подсыхающие на Солнце, да соленый налет на гальке. Горьковатый привкус во рту, головокружение, дрожь в пальцах, лихорадочно застегивающих пуговицы - это могли быть симптомы отравления, а могло быть следствие чрезмерного эмпатического погружения. Будучи спиритуалистом, господин Мур прекрасно понимал, чем чреваты затяжные спиритические сеансы, но он ничего не инициировал. Не собирался, не планировал, и даже не очень-то хотел. Ан нет, стервец, лжешь. Ты очень этого хотел, так хотел, что через четверть часа уже толкался бы задом в пах незнакомца. Столь ужасна была эта картина и столь неприятны собственные пороки, обнажившиеся в этой комнатушке, душной и пыльной, что находиться здесь не было никаких сил. А Клаус все говорил, говорил, говорил; спрашивал и хватал за предплечье, крепко сжимая, разворачивая к себе и допытываясь подробностей. Изучив его за годы совместного обучения, а затем и работы, Алан поставил бы все свои сбережения на то, что Клаус сдрейфил. Не ожидал гаденыш, что ситуация растворится, распадется дымными струйками, не образовав ни конфликта, ни бучи.
- Чего ты от меня допытываешься, что я могу тебе ответить, а?! - Грубо толкнув того в грудь, Алан вынырнул из полумрака комнатушки под стеклянные своды Оранжереи, под томно нависающие ветви пальм, в объятия благоухающих розариев. Не прошло и минуты, как торопливая фигурка исследователя затерялась меж грядок и стеллажей; редких гостей и экспонатов. Внимательный наблюдатель заметил бы общую растрепанность вида и болезненную красноту щек мужчины. Надо отдать должное наблюдателю, что даже заметив, он никак себя не обнаружил. Огладив сальные волосы, припорошенные угольной пылью, он поправил котелок и направился вслед за Аланом, держась на почтительном расстоянии и шаркая стоптанными башмаками со следами уличной грязи и странноватого вида слизи.


- Вы уверены, что можно начинать? - Задумчивый взгляд лектора вселял смутное впечатление: между тревогой и смущением. Постукивая пальцем по кафедре, он обсуждал приготовления выставки с её авторами и участниками, среди которых отирался господин Мур. Собственный интерес Алана здесь был представлен небольшим докладом, да освещением последней картинной выставки, отражающей Лондон во всем его неприглядном уродстве. Мероприятие проходило в стенах Салт Холла, открытое для всех. Зал был полон народу. Пора начинать. Мысли о полуденном инциденте не давали мужчине покоя, терзая его и заставляя хватать ртом воздух и совершать суетливые движения руками. Пора начинать.
Шероховатая поверхность кафедры уперлась в ладони Алана, осматривающего волнующуюся гладь людских голов. Прокашлявшись, господин Мур приступил к докладу.

+1

13

Большой и просторный зал стремился вместить в себя всю толпу людей, которые явились на представление. Поначалу Джеймсу казалось, что народа слишком много, и это светлое помещение просто не сможет удовлетворить каждому, но все оказалось иначе. Люди столпились преимущественно у самой сцены, некоторые лениво разглядывали картины, кто-то огромную люстру, оправленную свечами, вверху.
Джеймс вошел в зал, почтительно кивая знакомым, в сопровождении оправившегося Гарри и важного Сэма Моррисона, который то и дело щурился через пенсне.
Джеймс был одет в черный фрак с шелковой отделкой. Он, видя достаточную заинтересованность в своей персоне и чувствуя некое превосходство, гордо выпрямился, нацепил на лицо сосредоточие насмешки и, сложив руки за спиной и дугой выгнув спину, прошествовал в конец зала, где толпа рассеивалась и стояло не так много людей, чаще из высших слоев, такими же группками, как и знакомые Джеймса в этот вечер.
Джеймс приехал сюда по наитию Сэма, который строил ужасно недовольные лица и, кажется, презирал весь мир, изредка ухмыляясь, когда Джеймс, словно по сценарию, толкал его локтем в бок и говорил пару забавных слов о его пессимистичном виде. Гарри постоянно отходил к знакомым и приводил в их компанию всяких важных людей, в общем, проявлял все признаки бурной общественной жизни. Стаут был крайне доволен этим вечером и уже предвкушал, как вернется домой и, быть может, соберет пару джентльменов на ужин. Расположение духа позволяло.
Неожиданно он бросил взгляд на выступающего и замер, полностью упустив нить шутки, которую рассказывал Сэм. Это же был Алан, и он говорил о чем-то, что-то о Лондоне и воздухе. Виконт почти не слышал, о чем доклад, его взгляд метнулся к картинам и он выискивал среди них изображения его авторства. Поначалу лорд был изумлен, а потом, довольно улыбнувшись, стал старательно ловить взгляд Мура, вежливо посмеявшись над упущенной шуткой приятеля.
Вдруг по толпе покатился ропот. Он зародился у самой сцены, куда нагло влезли представители более низших классов. Джеймс услышал недовольство толпы уже тогда, когда особенно смелые личности стали презрительно выкрикивать что-то, всячески мешая выступлению. Как понял Стаут, люди были недовольны надуманными проблемами, на что Сэм закатил глаза, стыдясь соотечественников, а Гарри на всякий случай отошел назад, чувствуя неладное.
Бунт с одной стороны начинал кипеть, а с другой подавлялся большинством равнодушных к жизни фабрик. Но владельцы были очень агрессивны и напористы, один из них, крикнув что-то на маневр «Виват император» (но, конечно, не это), кинулся к стене. Лорд и Сэм благодарно сошлись во мнении, что было бы гораздо лучше, если бы его намерением являлось вскрыть себе лоб, но упрямый борец, напротив, умирать не спешил и, схватив картину резким рывком, попробовал сначала переломить ее, но когда не получилось, швырнул об пол. Стекло полетело во все стороны, толпа ахнула и отступила, особенно нежные особы чуть ли не визжали, а бывшие боевые товарищи этого вождя сразу успокоились и решили, что фабрики и правда не такие уж хорошие.
Борец остался один, но не на долго. Суета в зале возобновилась, хотя организаторы и успокаивали всех, сгоняя обратно и поспешно убирая осколки осколки.

+1

14

Будто легкая рябь пробежала по толпе волна негодования. Будто брошенный в воду камень всхлипнул и зашипел обвинениями какой-то мастеровой. Будто соленые едкие брызги в глаза разлетелись повсюду слова обвинений и упреков. Но что, что могло выйти из-под контроля? Алан умолк, недоуменно озираясь по сторонам, ища поддержки среди коллег. Профессора не наблюдалось. Его лысая круглая голова не виднелась над скоплением ученых мужей, зато мелькали суетливые плечи и локти Клауса, мельтешением своим не создающие покоя, но наводящие на мысли о бурной дискуссии. Он размахивал руками и что-то говорил, это было видно по движениям губ. Говорил навязчиво, напористо, но недостаточно громко, чтобы звуки его речей могли пробиться сквозь тугой и надсадный рев обвинений. Звук удара. Хруст. Треск. Во внезапно затихшей толпе послышался чей-то возглас, а падающая картина сумела миновать сотню преображений в глазах господина Мура, прежде чем с глухим стуком поприветствовала мраморный пол. Зрачки сузились до тонких игольчатых ушек, а лоб покрылся испариной. Не отдавая себе отчета, мужчина втянул воздух ноздрями настолько сильно, что защипало в глазах и что есть мочи выкрикнул:
- Господа! Господа! Погодите, что здесь происходит, - толпа бушевала, возглас потух, не успев набрать силы, - Я, я не понимаю...
Причины столь бурной метаморфозы крылись столь глубоко, что сама метаморфоза казалась абсурдной нелепой игрой, тщательно спланированной, но оттого не теряющей в своей непредсказуемости. Толпа взбунтовалась, слышались отовсюду обвинения и тычки; чернорабочие, которые каким-то чудом оказались в Салт Холле повидать выставку, напирали на разодетых господ, а господа в ответ отмахивались и гневно рычали; дельцы и промышленники пыхтели и надсадно шипели, отирая шеи платками и заслоняя дамочек тугими животами. Над всем сборищем витал дух смрадный и отвратительный, который встретите скорее пополудни в портовых доках, над ящиками с лежалой рыбой и моллюсками, исходящий от влажных дощатых настов и немытых, взмокших тел моряков. Но было, было нечто такое, что каждый раз не давало покойно скользить взору дальше по бушующим волнам толпы. Маленькая соринка, песчинка, привлекающая внимание лишь опытного наблюдателя... Вот оно! Алан нашарил в отдалении толпы фигурку сгорбившуюся и внимательно уставившуюся, казалось, в глаза докладчику. Он наблюдал за мужчиной у кафедры все это время. Вокруг него не случалось возни и криков, и эта дыра в человеческом покрывале казалась столь пугающей и неестественной, что дрожь сама, зародившись где-то в желудке, карабкалась вверх, цепляясь за позвоночник и ребра, щекоча за ушами и вышибая дух. Незнакомец нарочито медленно снял свой котелок и едва-едва опустил голову в шутовском поклоне. Поклоне, предназначавшемся докладчику. Столь своеобразно уродливом и изломанном в своем движении, что дрожь перестала быть просто дрожью и обернулась змейкою страха. За свою жизнь и за свою целостность. Сам не замечая того, Алан был втянут в изощренный танец ментальных клинков, но не будучи осведомленным о раскинувшейся здесь трагедии людских умов, больших и малых, мужчина шарил вслепую. Хватая ртом воздух, пропитанный миазмами гнева, запущенными сюда специально и умеренно чьей-то злой волей, Алан согнулся над кафедрой, сжимая дерево побелевшими пальцами. Они все смотрят на него. Все эти глаза, налитые злобой. Будто ребенок, мужчина дернулся, отступил на шаг, ещё шаг назад. Чье-то злое влияние, какая-то магия. Или собственный разум подводит естествоиспытателя, рисуя мрачные картины там, где нет даже холста для их написания?! Оступаясь и ничего не видя перед собою, кроме смутных пятен, Алан скатился с возвышения у кафедры и, схватившись рукой за сердце, устремился к боковому выходу. Снова они преследуют его, снова смотрят и думают о том, о чем он прекрасно осведомлен! Хотят навредить. Так просто они не сдадутся, он знает это наверняка. Терзаемый оплетающими лозами дурных предчувствий, мужчина брел по коридору, спотыкаясь об углы и высокие табуреты. Облик Котелка не выходил из головы, его шутливые движения навевали ужас, и в этом было нечто болезненное и злое.

+1

15

В суете глаза Джеймса внимательно следили за Аланом. Его лицо потеряло свою долю самодовольства и сейчас даже Сэм, взволнованно хватавший его за локти, не мог являться достаточным поводом, чтобы остаться на месте.
Стаут торопливо сорвался, чуть ли не подбегая к людям, которые убирали осколки. Толпа постепенно возвращалась в прежнее состояние, виновника отчитывали и вывели во власть сумерек и полиции.
— Простите, где я могу найти организатора? — виконт говорил торопливо, но пытался держать лицо.
— Вас что интересует? — скучающий взгляд мужчины говорил о множестве ночей без сна.
— Я хочу купить картины, — лорд и сам не верил, что говорит это.
— Вам туда, — тощая рука махнула в сторону солидно одетого мужчины, который стоял у самого подножия сцены в углу.
Проклиная людей и попутно извиняясь, Джеймс смог добраться до человека в сером пиджаке, который о чем-то говорил с дамой в красном платье, видимо женой.
— Добрый вечер, — жать протянутую руку виконт не стал. — Я хочу купить картины.
Кажется, добрый толстяк в сером удивился, но тут же добродушно улыбнулся, кивая даме, чтобы она отошла.
Без лишних слов организатор взял Джеймса под руку и завел в помещение за сценой, проводя в свой кабинет. Уже там виконт с остервенением отшатнулся и поправил ткань фрака.
— Вас интересуют картины? — мужчина подошел к столу, перекладывая бумаги.
— Да, картины, — быстро произнес Джеймс, упираясь руками в стол. — Я хочу купить все картины Алана Мура, что есть в продаже.
Организатор вскинул белые брови, улыбнулся и принялся что-то медленно писать. Ожидание выводило виконта из себя.
— Вот, распишитесь. Шесть картин. Нехорошее число, сэр.
Каждое слово этот холеный болван почти пел, Джеймс быстро поставил свою подпись и написал расписку на указанную сумму. Схватив заветный листок, он тут же, не прощаясь, вышел за дверь, оказавшись в запутанных и незнакомых коридорах.
Джеймс шел, полагаясь на интуицию, и в конце концов вышел к нужному месту, заметив впереди бредущую фигурку.
Он остановился, поправил сбившуюся бабочку и пошел следом, нагоняя и мягко кладя руку на плечо, разворачивая к себе.
— Алан, я надеюсь, дневное недоразумение будет забыто и вы не отнесетесь к моему предложению предвзято, — излишняя формальность давила, а касание вызывало поток образов, темных и жутких.
Он внимательно смотрел на него, забыв про бумагу в руке и, наконец отбросив правила приличия, обнял, понижая голос до шепота.
— Я купил все твои картины, знаешь ли. Все до единой. И у меня к тебе есть деловое предложение, понимаешь?

+1

16

Шагом несмелым и шатким Алан наступал на плиты пола, не чувствуя ни земли под собою, ни опоры, которую отчаянно искал руками. Дикое сердце, будто бы норовившее вырваться из реберной клети, стучало и стучало во внезапно наступившей тишине пустынного коридора. Эта тишина, звучащая и гулкая, обнажала все слабые места и несовершенства; в ней приходилось бы красться, либо нарочито смело шагать, топая и поводя руками. Но образы тревожные и смутные не отпускали, а потому в этой тишине и опрятной чистоте коридора Алан казался пятном на белоснежной плитке, колышущейся тенью, которую занесло лишь случайно. Раздались шаги, ввинчиваясь в звенящую тишину и нарушая всю пристальность происходящего вокруг. Звуки эти приковывали к себе слух и не отпускали, ведь так не крадутся, но нагоняют лишь. Отяжелевшие ноги беглеца не слушались хозяина, не подчинялись его приказам скорее идти, скорее шевелиться, но подобно двум намокшим корзинам с бельем, волочились по плиткам, лишь раззадоривая досаду и не вселяя твердости духу. Зло мотнув рукою и ухватившись за подоконник высокого витража, мужчина обернулся к говорящему. Это был он, тот нарушитель утреннего покоя и создатель зыбких песков тревог: внутри и под ногами, вокруг, которые расползались, крошились и осыпались, погружая в себя ступни, голени, бедра. Случился бы ужасающий по своей силе удар, будь господин Мур не так взволнован и разбит после утреннего конфуза? Лицо по-прежнему незнакомого, совершенно незнакомого Алану мужчины излучало обеспокоенность, но обеспокоенность не наигранную, а весьма естественную. Обостренным своим чутьем беглец улавливал ноты сильной тревоги в этом человеке.
— О, нет. Я надеялся вас нагнать, задержать, - Алан осекся, оказавшись в плену объятий, - Поговорить...
Голос мужчины потерял в силе, речь утратила связность. Замерев, он ожидал той сметающей запоры волны, что случилась утром в Оранжерее, но её не наступило. Напротив, в этих сильных объятиях вдруг ослабли навязчивые и шепчущие тени, оплетавшие тонкими и жалящими своими языками нутро Алана. В этот момент он нуждался в двух вещах: в бегстве и защите. Первое оказалось пусть и случайным, но неожиданным спасением.
— Я купил все твои картины, знаешь ли. Все до единой. И у меня к тебе есть деловое предложение, понимаешь? - Ласкающим шепотом он касался уха, пробуждая к жизни не страсть, но иные чувства, которые поднимают свои змеиные головы в минуты страха, опасности и бегства, успокоительно шипя. Обострившимся своим восприятием господин Мур ощущал дикий жар, исходящий из нутра человека. Он являл собой убежище и оплот. Прижавшись к нему и обвив руками в ответных объятиях, поводя носом вдоль уха, виска, вдыхая неощутимый, мистический запах внезапного успокоения и даже уверенности, Алан мягко отстранился, касаясь ладонью груди мужчины. Этот жест утратил тот яростный окрас похоти, но не приобрел никаких иных - этот жест сейчас был попросту жестом, и не вызывал ни стеснения, ни смуты.
- И даже разбитую, наверняка и её. Акт благотворительности иначе будет неполон, - взглядом он обшаривал внимательно и неприкрыто черты лица собеседника, - Какое предложение-то? Если честно, мне немного неловко. Этот зал, там случилось нечто очень странное. И почему я вообще должен тебе доверять? Даже не знаю ведь, как тебя звать.
Среди размеренного и успокаивающего шипения послышался резкий звук разворачивающей крыло настороженности. Предложение, авантюра - это очередной сюрприз. Он вполне может обернуться очередным ударом. Однако господин Мур не мог не брать в расчет свои собственные ощущения. Этот человек если и плох, то здесь и сейчас он плох в наименьшей степени. Он не желает зла.

+1

17

Он внимательно прислушивался к чужому голосу, который так податливо замолк, обозначая тишину. Замерев от, казалось бы, таких незначительных касаний, Стаут еле ощутимо провел рукой по спине, самую малость задевая пальцами уже знакомую рубашку. Стаут не мог распознавать эмоции, не видя событий, но как обычный человек он ощущал проявление доверия, которое в этот момент казалось невообразимо ценным даром.
Когда Алан решил отстраниться, виконт не сразу понял, что произошло и в его внимательном взгляде заиграли непонимание и разочарование. В своих желаниях Джеймс был подобен максималистскому ребенку, который болезненно реагирует на любое изменение условий, воспринимая это как прямую угрозу. Но угрозу чему? В каком-то смысле можно подумать, что собственному эгоизму, а в каком-то опасность для уже устоявшегося удовлетворения и покоя. Как бы Стаут и его разум не отрицал приятность момента, она все же имела место быть.
Глаза Джеймса прояснились и он стал серьезен, как будто играет в солдата и хранит воображаемый пост. Наконец и это наваждение ушло, уступив место чуть уловимой усмешке.
— Конечно, ее тоже. Эта картина прославится своей скандальной сущностью, я абсолютно уверен, что каждый мой гость пожелает взглянуть на нее поближе и услышать увлекательную предысторию. — Поначалу он хотел говорить медленно и весело, но неосознанно перешел на тот же шепот. — Меня зовут Джеймс Стаут, я виконт и состою при палате лордом. Думаю, это достаточные основания для делового доверия? — усмешка почти переросла в улыбку, но замерла. — На самом деле в мои планы не входит причинять тебе вред. Думаю, было бы разумнее всего претворить коварные планы до того, как ты узнал мое имя и вовсе не тратиться на картины, тогда как я сделал совершенно обратное. Я собираюсь заказать тебе полотно моего сада, поверь, там есть что рисовать, особенно сейчас, весной.
Виконт остановился и задумался. На самом деле завтра будет последний весенний вечер, а он и не заметил. Но сад от этого не станет менее прекрасным.
«Особенно на картине» — подумал он и почувствовал, что этот нехитрый контракт с художником обязательно должен состояться. Именно в эти последние дни весны, последние дни свежего мая, именно так, как это случилось сегодня: отвратительная прогулка по оранжерее, гнев и злость, туманящая и неосторожная страсть, прохладный вечер, буря недовольных людей, осколки стекла и это чистое чувство заботы, которое он еще не встречал в себе нынешнем. Которое он не видел с тех пор, как его детские руки касались бродячих котов в тайне от суетливых служанок, с тех пор, как он тайком гладил гончих на приемах у четы Рэмс, пока одна из них… Неважно. Это сейчас неважно.
Внимание цеплялось к мельчайшим деталям так легко, будто перед ним и правда была уже готовая картина неизвестного художника, а не пустой коридор с человеком, который так открыто смотрел и недоверчиво изучал, совершенно не зная, как причудливо пестрый свет витража падает на него, вырисовывая совершенно другую сторону медали, не ту, что показалась в тенях прикрытых занавес. Свет очень ровный и, кажется, очень правильный. Закат, как подумалось Джеймсу, уже на исходе, а каково же будет изображение этого уникального художника в свете яркого утреннего светила? Наверняка прекрасно. Нет, точно, прекрасно.
— Я приглашаю вас на ужин для дальнейшего обсуждения деталей, — теперь говоря голосом, но приглушенно. Именно так, как он обычно говорит со всеми гостями. Но только сейчас на его лице играет слабая улыбка.

+1

18

Тишина рассеялась и наполнилась звуками. Шуршащими касаниями и успокоительным теплом человеческой речи, а внутренний ропот подозревающей и всегда настороженной своры голосов ослаб, затихая. Невозможно было предположить, глядя со стороны, какого-либо мистического подтекста и наполнения в разговоре двух мужчин. Однако один из них, окольцованный объятьями другого, чувствовал этот мистический след, оставленный, казалось, торопливым духом. Мягкое сияние: от плиток пола и до карнизов у потолка, исходило оно от всякого предмета, к которому этот торопливый дух прикасался нарочно или невольно, задевая хвостом и длинною мягкой шерсткой на загривке. Вазы на постаментах сияли по-особенному приглушенно, переплетающимися узорами лиан и виноградных листьев вовлекая воображение и мысли в танец древний, нездешний. С посохами и без одежд, в одних лишь повязках, процессией, - вслед за лучезарным богом виноделия и пирушек Вакхом. А двери, створки которых выполнены грандиозно, в нависающем и мрачном стиле отдающей хладом и запахом пыли, книжных полок старины? Будто раскрылась вдруг книга, и дохнула в лицо памятью, сотнею образов маленьких, будто пылинки, что кружатся в лучах светила. Кружатся не просто, не хаотично, но соблюдая ломкую и звенящую мелодию танца. Вот и теперь, когда взгляд уже не блуждая в раздумьях, а касаясь плавных черт благородного лица, остановился, эта самая сияющая пыльца образует чарующий ореол вокруг облика неожиданного подателя утешения и заманчивого предложения. Написать картину, переложить весенний сад на холст, и кто - он, Алан Мур! Чьи попытки коснуться душою холста рождают никак не упоительные и теплые неги, красоты и пейзажи, но мрачные орнаменты уродств, обнаженных и натурально отталкивающих жил и переплетений людских тел, многоголосья и шепоты его внутренний демонов, говорящих через кисти и руки. Может ли быть, чтобы и благородный лорд видел свой собственный отцветающий уже сад вот так, не в нежных тонах, но в тонах обостренных, таящих тревогу и ветвями перекрестий и нависающих клинков, иссиня-черных, молчащих? Повинуясь не разуму, но насмешливому и непредсказуемому влиянию наблюдателя, который, быть может, бесплотен и не имеет лица, рука мужчины плавно изогнулась в локте, а ладонь прильнула к теплой щеке лорда. Но в ту же секунду как от ожога или иного внезапного укола легкой боли отдернулась, опускаясь поникшей змеей. Разглядывать собеседника, откровенно пялиться на него раскрывшимися от недоумения очами, - это ли не дурной тон? Постепенно голову поднимала первая скрипка внутреннего хора естествоиспытателя, которую прочие участники незаслуженно недооценивали. Здравый смысл встряхнул дрожью все тело, а затем пустил холодку и мурашек, не удовлетворившись, однако, он превратил плавность движений в ломкость, сковывая руки. Лицо окаменело.
- Я... Да, конечно. Написать картину, сад, - Алан мягко вывернулся из объятий, сцепляя руки в замок за спиной, - И ужин. Тогда этим вечером у вас? Обсудим, конечно. Обсудим все детали, да. Этим вечером, в восемь - у вас. Ну, чтобы я мог, разумеется, оценить все необходимое.
Напряжение нарастало. Не дожидаясь ответа, господин Мур поклонился одной головою, окаменевшею спиной не сгибаясь ни на йоту, и, развернувшись, припустил широким размашистым шагом по коридору прочь. Оттягивая ворот рубахи, Алан ошалело прокручивал лишь единую мысль, суть которой заключалась в том, что он окончательно обезумел, раз умудрился проникнуться нежностью и теплотой к этому человеку. И если это болезнь, то она непременно должна развеяться! А если нет, то пиши пропало.

+1

19

Джеймс и опомниться не успел, как настроение Алана переменилось и он, как-то неловко объясняясь, пошел прочь. С чем это связано, Стаут не знал, только нахмурился, отступил на шаг назад, а на его лице вновь появилось выражение прежней апатии и усталости от мира сего. Он посчитал, что останавливать Мура не имеет смысла.

Сумерки опустились на землю не сразу. Поначалу по небу проплыли тучи, загораживая закат, но дождь не собирался удостоить землю своим присутствием. Впрочем, оно и не нужно: стояла необычайная прохлада. Наконец лучи пробрались сквозь завесу и окрасили стены, но солнце уходило, а в переулках уже царила беспробудная тьма…
Джеймс жил в доме своего отца, который со времени его помешательства претерпел значительные изменения. Почти все помещения были обновлены, кроме нескольких гостевых комнат, до которых дело никак не доходило и которые еще с прошлой осени были заперты на ключ. Задумали они этот ремонт вместе с покойным Гарри, но закончил его один Джеймс, что весьма прискорбно. Сейчас перед ним стоял вопрос, как же и куда повесить приобретенные картины, при этом не нарушив порядка интерьера, уже сложившегося и выдержанного в темных древесных и прочих тонах.
Предстоящая встреча не волновала Джеймса. Ну, то есть почти. То есть это он так считал и всем своим видом показывал самому себе, попутно отдавая распоряжение слугам о том, что сегодня у него ожидается «важный гость, а потому сделайте все быстрее, черт вас побери!». Слуги, уже привыкшие к подобному, могли читать обоих хозяев дома и угадывать их желания по расположению духа. Джеймс тоже умел читать своего отца подобным образом, и многие из привычек неосознанно перенял.
Кухарка, устало прислонившись боком к дверному косяку, вяло кивнула, с радостью понимая, что ей нужно только состряпать пару блюд и никакого пышного застолья сегодня не будет. Садовник, чтобы подсобить кухарке, без всяких распоряжений отправился в погреб за вином, дабы потом, когда Джеймс опомнится (а так, как знал старый служивый садовник, бывало всегда и с ним, и с покойным Стаутом), не метаться и выкроить время для себя.
Большую часть подготовки виконт провел, как это ни странно, перед своим кабинетом, то заходя туда, то тут же выскакивая и подзывая слуг, чтобы сказать, что нужно срезать цветы и поставить их в вазу, что нужно обязательно подать вина и приготовить что-нибудь простое (на коих словах садовник и кухарка синхронно кивнули, внутренне довольствуясь собой), что нужно приготовить ему рубашку с фраком. В кабинете, самом идеальном месте во всем доме, как думал Джеймс, он оставаться не мог. Отец никогда не разрешал повышать голос в своей обители, не делал это сам и вел исключительно необременительные разговоры в столь святом помещении. Наконец Джеймс завершил подготовку, сказав, что ему не нравятся цветы и что лучше и вовсе без фрака. На этом ремарки касательно прежних указаний были исчерпаны, что персонал воспринял с невиданным удовольствием, потому как каждый вечер подобных замечаний было куда больше.
Картины решили повесить в коридоре, ведущем по гостевым комнатам. Пространство там было не слишком занято, а по ночам зажигали свечи, было светло везде, кроме, конечно, пары недоделанных помещений, которые скрывались во мраке и не служили особой помехой.
Когда все было готово, Джеймс вспомнил, что обещался наведаться к своему знакомому и принял приглашение еще накануне, отчего пришлось отправить посыльного с извещением, будто бы господин нездоров и совершенно не сможет приехать. Суета в доме стихла.
В саду загорались первые огни, садовник не спеша прохаживался в почти полной темноте, иногда подрезая кусты. Кухарка с горничными при зажженных свечах сидели в летней кухне, перешивая сорочки и о чем-то неспешно беседуя.

+1

20

День покатился кувырком с самого начала, хватая на себя репья и пыль, соломинки, комья земли; поднимая ворох проблем и тревог, оставляя густой след озабоченности за каждым событием и сказанным словом. Но ещё не конец, и Алан, судорожно перебирая пальцами кисти в стакане, предвидел его итоги. Родная каморка казалось тесной и душной, наполненной спертым, пропитанным приторным запахом, духом старины и нестираного белья, а кровать - жесткой и нескладной, как вообще умудрялся он спать на ней?! Попробовав матрац ладонью, мужчина поднялся и опустился на нем, подпрыгнул снова. Нет, совершенно не то, абсолютно не то. И день другой, и люди будто все подменены. Какой-то хитроумный синематографист взял и заключил его, Алана Мура, в свою картинку, и лихо теперь изворачивался в кресле, принимая проказливые позы и перебирая пальчиками. Этот мерзкий наблюдатель, отвратительный художник, чье творчество на протяжение всей жизни Алана вызывало лишь зрительское недоумение и редкие покашливания, на сей раз превзошло всякие границы и черты... Что случилось утром, и что случилось потом? Ради чего художник согласился принять это предложенье, неужели ради вырученных денег и денег, которые ещё будут получены. Знать бы ответы на эти вопросы. А между тем выкрики из зала продолжались, ведь сюжет затянулся, а сценарий у произведения явно подкачал. Ну да ничего, это мы ещё поглядим. Будет ему сад, будет ему картина. Будет ему каморка! Подзуживаемый и подстрекаемый незримыми провокаторами, которые толпились, но во тьме были не видны, мужчина вскочил с койки и, обронив неловким движеньем стакан с кистями на пол, уставился на расплывающееся маслянистое пятно. А затем пропал, будто бы и все это время каморка пустовала. Лишь мухи вились у окна, постукиваясь черными тельцами о стекловину. Он выскочил в чем был, наплевав на пиетет и должное уважение такому благородному жесту со стороны лорда. Ведомый каким-то протестом, стремлением увидеть этого человека вновь и убедиться в том, что он не думает о покупателе картин с теплотою и нежностью. Определенно не думает! Вечерняя прохлада встретила разгоряченного беглеца по-обыденному и ничуть не показалась Алану особенной. Все вдруг перестало быть особенном. Слилось в неразличимый мазок и шумную рябь.

Выяснить, где проживает господин Стаут, оказалось делом несложным. Попасть туда было сложнее. Вечерний город, погружаясь в объятия темноты, наполняясь дыханием смрадного смога, не был безопасным местом для разгуливания беспечных юношей и хохочущих девиц. Печатая шаг со стремительной неуклюжестью заводного механизма, Алан перепрыгивал лужи и дерьмовые кучи. Дождь не смоет и десятой части той гнойной заразы, что поселилась всюду: меж булыжников мостовой, въедаясь в трещинки камня, на стенах и фасадах оплывающих в разводах душного смога домов, на лицах горожан... Усталых, морщинистых, серых лицах, не лицах, но слепках, восковых слепках. Оттяни этот слепок, оторви от кожи, и увидишь там клубящийся смог. Дымные струйки безумия. Весь город безумен. Заветная ограда, кажется, та самая и он не ошибся. Едва не проскочив резные шипы и прутья, увитые растительностью и весьма обильно, господин Мур остановился, тупо озираясь по сторонам. Суета переводила дух, орошая воздух мелкими каплями частого и хриплого дыхания из своей пасти; здравомыслие и покойность чувств отставали на три с четвертью квартала! Лестница, дверь. У мерцающего фонаря вились мотыльки. Эти танцующие существа легким дуновением крылышек завладели вниманием Алана лишь на мгновенье, но развеяли флер затравленного страха.

Дверь открыл породистый лабрадор, во всяком случае то был заматеревший, смахивающий на пса дворецкий, который, как и любой истинный дворецкий, мгновенно пропал из поля зрения гостя, самоустранившись, но не утрачивая бдительных черт где-то поблизости. Картины, его картины - они казались мостиком через глубокий пруд с черной водою. Повинуясь молчаливым жестам человека у дверей, гость прокрался вперед. И налево, с неохотой отпуская взглядом знакомые, отталкивающие но и манящие образы своей руки.
Он будто бы все это время не менял позы, этот Джеймс Стаут, казался высеченным из камня или особого сорта дерева, а в отблесках и горячих, желтеющих сполохах пламени на лице и одежде казался он завораживающим, манящим. Неужели все это - тот самый Джеймс Стаут? Что поутру едва не отымел господина Мура, который не очень-то и сопротивлялся, извиваясь, прижатый к стене? Тогда была страсть. А затем случилась забота, или то был стихийный порыв. Но спиною отгородив от преследующего ужаса и шипящей тревоги внутри, окольцевав, будто птаху, объятием, он перестал быть каким-то лорд, а оказался человеком с именем. Тогда случилась нежность. И что же сейчас? Красота ли, обворожение ли, притягательность и совращение? Миг, растянувшись расплавленной нитью в вечность, звонко лопнул, когда прозвучало приветствие.
- Э, да, добрый вечер. Я пришел, - неловко протянул руку Алан, чуть наклоняясь навстречу, - я немного опоздал, извините.
Попытка состроить улыбку с треском провалилась, но всегда в запасе есть целая масса уверток и способов! Предположим, сейчас господин Мур принял вид деловой и настороженный. Который бывает так смешон, если принят не к месту. Как сейчас, предположим. Дворецкий растворился.

Отредактировано Alan Moore (1 августа, 2017г. 18:48:51)

+1

21

Наконец он пришел.
Джеймс успел пятнадцать раз недовольно вздохнуть, три раза подозвать к себе служанку с просьбой протереть вон те часы, которые уже были начищены до блеска, и шесть раз переставить свой бокал, который он в конце концов стал крутить в руках. Наконец его ожидание и нетерпение успокоилось, пламя камина казалось успокаивающим, жар падал на ноги, обжигая даже сквозь ткань. Он стал просто ждать, уже не надеясь на приход художника и даже не злясь на него за это.
Но вот по коридору послышались шаги, а та самая девушка, протиравшая часы, торопливо прощебетала, что гость явился, и тут же упорхнула, не желая вообще вступать в диалог с причудливым Джеймсом. В какой-то степени он ее понимал.
Когда Алан вошел в темную комнату, Стаут не сразу и очень медленно поднял свой взгляд, в котором читалась легкая, вежливая укоризна. Он встал и пожал его руку, а перед глазами тут же замелькали образы пролитой краски. Джеймс вновь впал в некоторое оцепенение, снова и снова рассматривая уже знакомые черты лица и делая рукопожатие неприлично долгим. В какой-то момент он едва заметно потянул Алана на себя, но тут же отдернул руку, подавляя тяжелый вздох и кивая на соседнее кресло, с которым его разделял столик.
Он молчал. Смотрел на огонь и молчал, даже не стараясь подобрать слов. Возможно, он выглядел усталым или разочарованным, но, конечно, не замечал этого.
— Добрый вечер, господин Мур, — приглушенно начал Джеймс, поглаживая пальцами ткань мебели. — Я уже протянул достаточно времени, дорогой друг, а потому буду краток. Мне нужна картина, большая картина моего сада.
Виконт остановился и замолчал, наклоняясь к столику, медленно открывая вино и разливая его по бокалам. Художника заслоняли цветы.
— Сейчас, я думаю, показывать сад не имеет особого смысла, уже достаточно темно… Утром вы сможете оценить предстоящую работу. — В камине плавно шуршал огонь, вино казалось невкусным и Джеймс цедил его сквозь зубы с неохотой и сосредоточенным выражением лица.
По дому кто-то тихо прошел мимо их двери, почти на цыпочках, Стаут уже умел улавливать такие вещи и усмехнулся.
— Поэтому вы можете переночевать у меня, господин Мур. Я даже могу… Хм… Назовем это приглашением в гости на все время написания картины. Я не буду вам докучать.
Его взгляд перекинулся на Алана и он замер, ожидая его ответа, подтверждения или отказа. На его лице то и дело вспыхивали неясные тени, темнота мешала ясно видеть, но во взгляде читалась неоспоримая тоска. Он отставил бокал и продолжил так же молча смотреть на него. Без всякой злости, пренебрежения или ненависти, только лишь с сожалением и немым зовом. Наконец он отвел взгляд к полу, а затем, почти сразу, к пламени.
Джеймс знал, что обманывает себя, позволяя такой деловой тон общения и такие формальности, тогда как на самом деле ему хотелось совершенно иного. Возможно даже невинного, но гораздо более близкого контакта. Чтобы отвлечься, Стаут поднял голову, рассматривая силуэты в верхней части стены.
— Если хотите, Алан, — еще один нескрываемый вздох, — Мы можем посмотреть сад прямо сейчас. Или вашу комнату. Как будет угодно.

+1

22

Кресло оказалось на редкость неудобным, чрезвычайно мягким и чересчур глубоким. Такое кресло подошло бы для распития коньяка приличной выдержки в компании каких-нибудь ценных приятелей. В таких креслах решали вопросы; в таких креслах с едва различимым причмокиваньем договаривались о делах. А ещё принимали позу вольготную и оплывшую; позу расслабленной властности, либо же усталой озабоченности. Темные и мягкие, едва скрипящие, когда по ним проводишь рукою, подлокотники расплывались матовой смолою под пляшущими на них бликами пламени, что лизало поленца в каминной нише. Заторможенный взгляд взгляд с плавной натужностью сместился с рук, сжимающих кожу подлокотников к камину. Огонь, принимая формы причудливые и сказочные, в своей мифологической полноте увлекающих за собой, танцевал языками в интонациях этого вечера. Прикасался бликами и отсветами к предметам, очерчивая их сердцевину и погружая контуры во мрак. Алан метнул косой взгляд в сторону, к источнику звука. Он заговорил. Речь лорда, так непохожая на его отрывистые утренние слова и слова дневные, тронутые озабоченностью с флером тревоги, в этот раз наполнились грустью, совсем ещё незаметной в своем собственном зарождении, будто уголек, мигающий под теплым дуновением путника; под руками его, мокрыми от дождя, в глухой чаще леса поливающего и горе-путешественника, и его затерявшуюся в вечерних сумерках стоянку, почти как этот путник выглядел господин Джеймс, почти что уголек он не то раздувал, не то силился укрыть от дождя, а то и вовсе казался дождем, что бесцельно и неотвратимо набирает силу, проникая струйками своими меж ветвей, листьев и мельчайших трещинок в почве.
Тишина разорвалась, будто холст, под внезапным биением часов. Мотнув головою, подавшись едва-едва вслед уходящему образу, Алан аккуратно, будто бы крадучись, вывернулся из кожаных объятий своего кресла, не отводя взгляда от Джеймса ни на миг. Мгновенье, кажущееся вечностью, завладело тишиною. Неподвижная, отлитая из отсветов и теней фигура этого человека дышала теплом, даже жаром, отзываясь на некий источник, протягивая к нему свой волнующийся силуэт. По-прежнему крадучись, господин Мур приблизился к лорду и примостился на краю стола, чуть склонив голову к плечу, скользя взглядом по чертам и силуэту фигуры. Пламя, покинув камин, стелилось по изящным узорам и орнаментам ковра, эфемерное, незримое, оно поглощало свет и было бы по-настоящему черным, будь оно хоть сколь-нибудь видимо глазу обывателя. Огоньки, текучие и переливающиеся, обвивали вазы и ножки стульев, сгущая тени и образуя винные лозы. Они оплетали и ноги, и листьями своими касались кожи, проникая сквозь одежду. Образы сада, но сада у моря; сада, пьющего багрянец заката, заполнили утонувшую во тьме гостиную. Джеймсу не чужд лавровый венок и гордая стать, но читалось во взгляде его и нечто животное, дикое, что никаких венцов, одежд и тканей не прикоснется, дабы надеть и скрыть свое естество. Разглядывая неприкрыто и с все разгорающимся любопытством, восторгом, любовью это лицо, господин Мур утрачивал связь с реальностью. Будь это происки злых духов, владельцев этого места, genius loci, наблюдающих с затаенным азартом и вот-вот готовых взорваться ликованьем; будь это чувство людское и необъяснимое, или же попросту похоть - разницы нет.
- Вы не будете мне докучать, приглашаете жить в этот дивный сад, - мужчина повел плечом и сжал челюсти, сопротивляясь внезапному спазму, скрутившему тело. Взгляд силился оторваться от лица лорда, соскользнуть обратно в огонь или окно, -  Близится ночь, а ночью сада не видно. Посмотрим же комнату?
Тишина сомкнулась вокруг прозвучавших слов, лишь лозы и листья призрачного сада и едва слышимый смех сюрреалистических, незримых существ, пусть даже они - лишь плод фантазии. Едва-едва подавшись вперед, Алан проговорил не своим голосом.
- Вы очень красивы, Джеймс. Чувствуете, как листья вашего сада шепчутся? Пружинят винные лозы под цепкими и когтистыми лапками нимф... Как можно отказаться от такого?

+1

23

Алан подсел ближе, и взгляд Джеймса стал неотрывно следить за ним и каждым его движением. В этот момент для него переставали существовать комната, пламя, прошлое и будущее, оставался только полутемный силуэт, уже знакомый пальцам и рукам. Целый ряд мутных образов всплывал в памяти, кружа голову и заставляя смотреть все более пристальней.
— Нет, — он, сам того не осознавая, плавно тянул каждое слово, а голос вдруг сделался очень четким и тихим. — Вы, Алан, наверное, не поняли… Я имел в виду… Что приглашаю вас жить в комнату, а не в сад.
На мгновение он даже утратил связь с собственными мыслями и задумался, а не перепутал ли он чего? Да нет, вроде сказал все правильно.
— Но, если вы хотите, можете спать в саду. Не знаю, какие причуды бывают у художников, может сон с объектом картины помогает вам лучше сохранять перспективу, — «тогда в следующий раз я попрошу нарисовать себя».
Еще несколько секунд потребовалось Джеймсу, чтобы яснее представить, какую именно комнату он собирается ему показать. Вероятно, ту, что для гостей. Он не заходил туда уже лет сто и ему лишь оставалось надеяться, что прислуга заблаговременно ухаживала за домом и не линяла от своих обязанностей, иначе ему придется поднять весь дом. Отец, приверженец старых традиций, пожалуй, даже наказал бы нескольких публично.
То, что Алан сел на столик, выглядело очень интересно и было по своему красиво, но теперь виконт не знал, насколько прилично будет поставить бокал, от которого у него уже устали руки и который лишь понапрасну отвлекал. Вино при каждом движении плескалось о стенки, рискуя в какую-нибудь минуту выплеснуться на белую рубашку.
Наконец он принял решение и осторожно поставил надоедливую вещицу на поверхность мебели, задержав руку и замерев, вслушиваясь в эхо уже сказанных, мимолетных, но таких необычных и завораживающих слов.
— Нет, Алан, я ничего, совсем ничего не слышу, — голос опустился до шепота.
Его рука опустила бокал, но осталась безвольно лежать, что заставило Стаута склониться ближе и смотреть, смотреть и смотреть, все так же то ли ожидая ответа на не заданный вопрос, то ли пытаясь что-то понять и вычленить из образа гостя.
Он вздохнул, на какое-то время отвел глаза. Комнату вновь наполнял треск пламени, снаружи, видимо, поднялся ветер, и в окно неспокойно застучала ветвь. Могло создаться ложное впечатление, что Джеймс над чем-то думал, но беспокойный ворох мыслей вряд ли мог напомнить привычный анализ и оценку ситуации.
Джеймс осторожно взял руку Мура в свою и еле заметно, будто приглашая, потянул на себя, сжимая чужие пальцы. Теперь он снова не отводил взгляд, ловя чужой и изучая смелую позу художника. Воображение уступчиво рисовало образы, но не доводило их до желаемого конца, только дразня внимание виконта.
— И вы очень красивы, Алан. Очень красивы. Сейчас, в той комнате, при свете витража и на сцене. При этом каждое ваше появление кажется мне лучшим, чем прежде. Необъяснимо, правда?

+1

24

Потусторонний флер распустившихся цветов и набухающих ягод поволокою оплетал и туманил взор, наводнял воздух чарующими, терпкими и хмельными ароматами, щекоча ноздри. Запахи обволакивали, вытесняя пропитанный смолистым дымом воздух, приглушая размеренный треск каминных дров и стук ветвей в остекленную раму.
Границы, четкие границы промеж внешним гудением обаяния и внутренним шепотом похотливости размывались и таяли, отчего в теплом коконе оказавшись, Алан действовал повинуясь слепому наитию и чутью: мужчина подался вперед, упираясь свободной рукой в скрипучий подлокотник кресла, нависая над хозяином дома, рука которого сжимала запястье Алана и тянула к себе, сопротивляться чему было попросту невозможно. Помедлив малость, будто в минуту смятения и крайней ошарашенности, Алан глядел прямо в глаза Джеймса, силясь прочесть в них нечто, что образумит, холодной волною обдаст и высвободит из душного плена…
Однако мысли эти были вторичны и совсем затихали. На деле же, движимый страстью, Мур вовсе не желал быть остановленным, прерванным, либо отброшенным – он желал приблизиться, прижаться, обхватить руками. Потянувшись навстречу, Алан нежно коснулся его губ, прикрыв глаза – поцелуй пронзил искрою тело, воспламеняя его жидким огнем, разливающимся и ласкающим нутро.
Рукой, обратившейся будто в змею, ползущую по складкам одежды, Мур повел от шеи и вниз, упираясь в грудь; плавным движением мужчина подался навстречу желанному телу и угнездился у Джеймса на коленях, прижимаясь к нему. Обвив ладонями шею, Алан прервал поцелуй и на миг отстранился, затем впиваясь губами в нежную кожу шею и лаская её языком, оскальзываясь и падая в угольную темноту своих видений.
Ни звука не раздавалось, но из этой тишины и шорохов, шепотов и лишь зарождающихся стонущих восклицаний, наметившихся в тишине возможностью, сплеталась неповторимая мелодия.

+1

25

Было достаточно темно, чтобы не видеть ничего дальше вытянутых рук, и достаточно много огня, чтобы замечать багровый блеск в таких близких сейчас глазах.
Он ожидал, внимательно наблюдал и пытался угадать, что будет дальше. Его поглощало тепло, гораздо более приятное и жаркое, чем тепло от искрящихся углей камина. Руки своевольно опустились на чужую поясницу и крепче прижали тело Алана к себе, отчего внутри возникло странное чувство успокоения и надежности. В этот нерушимый момент никто и ничто не могло прийти в эту темную комнату, тут был только треск огня, прозрачный синеватый сумрак за стеклом и неслышимые призрачные шаги. Поцелуй казался слишком коротким, а уже через секунду — плодом воображения, которое разыгралось в такт покачивающимся языкам острого пламени.
На какое-то время Джеймс прикрыл глаза, кладя подбородок на плечо Мура, подаваясь к касаниям и пытаясь о чем-то думать. Возникло стойкое ощущение, что так и должно быть все, что именно к этому умиротворяющему мгновению виконт и стремился, что только так он способен здраво думать, рассуждать, и только рядом с этим чужим (но, несомненно, таким ужасно близким и подчас родным) телом появился смысл.
Возникшие чувства смешивались и блекли пред тенью навязчивых мыслей. Джеймс не знал, как далеко хочет зайти Алан, а в голове мелькали образы неловкости этого человека тогда, в оранжерее, его внезапный уход из коридора. Быть может, Стаут все же ошибался и принимал свои желания за чужие?
В окно еще раз мягко стукнула ветка, небрежно, но как-то особенно уютно вырывая лорда из вороха беспокойных мыслей. Его пальцы левой руки скользнули вверх, пробираясь под рубашку, комкая ткань, изучая изгибы и выступающий позвоночник. Он вел вверх, в то же время так сосредоточившись на ощущении под подушечками пальцев, что не видел ничего перед собой, хотя его прищуренные глаза смотрели на пламя. Теперь в нем проснулась необыкновенная нежность к этому странному, неожиданно появившемуся человеку. Нежность гораздо большая, чем тот ее отблеск в белоснежном коридоре.
Он ткнулся носом в участок кожи между плечом и шеей, рука замерла, а глаза окончательно закрылись. Ворот мешался, но сейчас эта помеха казалась незначительной. И все же Джеймс метался в сомнениях, выжидая, прислушиваясь к Муру, к его дыханию, к своему вопросу без ответа, замечая тысячи маленьких вещей, которые не замечал раньше. Но которые казались ему такими необходимыми в эти минуты, как никто и ничто больше.
— Алан, — его голос прошелестел непривычно тихо, предназначенный лишь одному слушателю, — Чего ты сейчас хочешь?
Приятная тяжесть чужого тела одурманивала и путала слова, которые казались чем-то потусторонним и лишним.

+1

26

Чужие руки легли на бедра, притягивая их к чужому телу, перестающему быть чужим. Подавшись самую малость тазом назад, Алан качнулся затем вперед, дразня мужчину под собой и призывая его, будто бы, к окончательному пробуждению, после которого тот с замутненным взором и слухом, наводненным неясными шумами и сполохами, окунется в темную пучину вместе с Муром. А в этой пучине он пребывал всецело, не барахтаясь, не бултыхаясь, не крича и не призывая помощи, но лишь мерно загребая сильными руками, нащупывая плечи Джеймса и оглаживая их, проводя ладонями по рукам и касаясь горящими губами шеи.
Чужие руки скользят по спине, они перестают быть чужими. Утрачиваются границы и смываются рубежи, которые обычно разделяют обоих. Еще утром они были надежны и заперты, еще к полудню они были ослаблены и шатки, но уже сейчас они распахнулись. И оттуда, с той стороны границы не дохнуло ни пламенем, ни жаром, там расстилалась бездна тиши, что манило и влекло стократ сильнее. Вторгаясь за эти пределы, границы чужие, господин Мур осознавал лишь, что вот-вот утратит всякое осознание. И он его утратил. Не думая ни о чем, кроме наливающейся в паху тяжести, мужчина уловил неразборчивый шепот, коснувшийся шеи. Нехотя оторвавшись и отстранившись, Алан положил ладони на плечи лорда, глядя тому в глаза и путаясь в тех картинах и образах, что представали перед взором, вызванные из глубин темных, которые давили водной толщей. Эти образы, облики и сплетения состояли из обнаженных тел и вздохов; из шепотов и стонов, из щемящих ощущений.
- Я хочу тебя, хочу, чтобы ты взял меня прямо сейчас. - Слова эти прозвучали неестественно громко, хрипло, ибо голос срывался и мог бы вполне взять самую высокую ноту, либо пасть очень низко, на самое дно гортани. Но чужие руки, перестающие быть чужими, по прежнему гладили по спине, обнимали за талию. Алан усмехнулся, прикусив губу, глядя на то, как ладонь его ползет по плечу, по груди Джеймса, как подцепляет пуговицы и освобождает их от петель ловкими пальцами, необычайно ловкими, будто бы день за днем проделывали они таковое действо. Прикрыв глаза, Алан подался вперед и коснулся губами груди мужчины, жарко целуя; руками повел по горячему телу, сводя их за спиною его у талии.

+1

27

Слова, порой одни лишь незначительные слова могут сводить с ума, покорять моря, города и людей. Джеймс слышит их и на мгновение прикрывает глаза, ощущая руки на своей коже, расстегивающуюся рубашку и близкое, одинокое, манящее дыхание. Все, что казалось ему важным, в эти минуты теряет свои краски и остается позади, где-то за спиной. Теперь важным становится только этот человек, на лицо которого падает свет.
Стаут хищно следит за мимикой и понимает, что безнадежно очарован. Он крепче прижал Алана к себе и плавно спустился на пол, становясь на колени, опуская чужое тело на руках вниз и любуясь результатом. В нем тихо говорила жестокость и эгоизм, призывавшие охотно ответить на слова Мура действием и опрометчиво броситься на доверенное тело, как дикий зверь. Но все, каждая деталь сейчас мешали этому. Огонь, темнота, тишина, звук дыхания, все, абсолютно все делало этот вечер особенным.
Он утыкается лицом в плечи, проводит языком по ключицам и зубами оттягивает ворот чужой рубашки, которая так мешает сейчас и тогда. Здравый рассудок пытается пробиться через туманное сознание. Он знает, что нужно уйти что-то придумать, но не может остановиться, иногда, не замечая, срывая пуговицы и целуя открывавшуюся чужую кожу миллиметр за миллиметром, опускаясь до линии брюк и, наконец, порывисто прижимаясь к телу.
Его внимание сосредоточено на ответных реакциях и поступках. Он тяжело вздыхает, после чего медленно стягивает чужую рубашку сначала за один, а потом за второй рукав, приподнимая Алана за спину и окончательно освобождая его от столь мешающего предмета одежды.
Даже рубашка вызывала перед глазами ряд неспокойных видений, покалывая кончики пальцев тонким разрядом, но Стаут отмахивался от них, предпочитая видеть чужие глаза, на радужке которых отражался огонь.

+1


Вы здесь » Brimstone » Недоигранные эпизоды » Хранить твой спокойный сон.